Часть 1 - здесь, часть 2 - здесь.

23\12\1941

Вместо 6ч. прибрел в цех к 9ч., на пл. Труда меня нагнал 42–й, но завез на 1–ю линию и прекратилась подача тока и я как проклятый на этот раз в холодных сапогах в мороз плелся на проклятый завод. В цеху наш отдел ликвидировали, согнали всех в один отдел на снаряды, смены перепутались, станков не хватает, и нет тока, — в общем полный бардак. Я больше не мог терпеть путешествия пешком и пошел в амбулаторию к врачу, но что там делается — ужас, люди по нескольку дней не могут добиться к доктору. Я плюнул на все и решил брести домой, а правдой и неправдой достать бюллетень по месту жительства. Зашел на Майорова в поликлинику и волосы встали дыбом — народу уйма, на ближайшие дни номерка не достать и я махнув рукой на все и решив спасать себя по своему, пошел домой и целый день отдыхал.

24\12\1941

На работу идти уже не мог. Не идти — прогул и под суд. К внутреннему не добиться, вот в каком положении я очутился сегодня. Надо было калечиться, иначе выхода нет — крышка. Я так и сделал, — взял и обварил руку кипятком, она вздулась, пошла пузырями, в амбулатории сразу добился перевязки и бюллетеня до 27–го, так я был спасен. Руку здорово режет, но терпимо.

25\12\1941

Наконец–то дождались прибавки. Чуть–чуть подкинули хлебца. Рабочим — по 100гр. т.е. 350гр., а остальным — по 75–т.е. по 200. Конечно же не чувствительно, но отрадно, что дело идет на улучшение.

26\12\1941

Тоскливо тянется день, когда все время хочется жрать. Тело совсем ослабло, наступила ужасная апатия, ничего не хочется делать, каждое лишнее движение — мука. К тому же у меня болит рука и я абсолютно беспомощен, даже не могу помыться и поскоблиться. Маячу, грязный, засаленный, растрепанный бес толку по квартире, больше валяюсь в кровати и думаю о еде. Коснись бы сейчас идти работать — ни за что бы не смог. Ни то что не смог, а просто не в состоянии бул бу добраться. Не знаю, поднимусь ли я на ноги, или нет.

27\12\1941

Днем побрел к врачу на Майорова. На улице страшный холод, градусов на –25°. Оделся легко, в русаках, замерз еще сидевши в ожидании приема. Хорошо, что народу немного. Врач копнул руку, которая заживает неважно и наверно еще поболит, смазал марганцовкой и продлил бюллетень до 2–го января, так что я еще гуляю. Обратно еле дошел, совсем закоченел, да и ноги едва дотянули до квартиры. Можно уж предполагать как отощал если не дойти до Майорова, вот это голод. Все кто переживал 18–й год, говорят что тогда было значительно легче. Ну и понятно не было блокады, можно было съездить спикульнуть и кое–как перебиться, а уж тут никуда не сунешься, сиди и мри.

Сильно сдал крестный, он лежит без сознания, — тоже истощение, а врача не добиться, да и что врач, жратва только и поможет, а где ее взять? У меня в день самое приятное время 8ч.у. 2–3ч. дня и 5ч.в. Вот как у нас проходит сейчас день. За неимением света начинаем укладываться в 8ч.в., причем спим все вместе — табором: Надежда с Валькой в спальне, в столовую втащили тети Сашину(?) кровать, на которой она спит, ее комнату не отапливаем, надо экономить дрова, отец с матерью на диване, я на стульях у стенки. Ложимся значит в 8ч., я кое–как терплю — слушаю радио, но мое счастье, что хоть не страдаю бессонницей.

В 6ч. просыпаемся все, слушаем сводку, надежда уходит за хлебом. К 8ч. поднимаемся, садимся пить чай и кусочек хлеба, экономим ужасно, конфеты тают страшно и к концу недели мы всегда на бобах, хлеб я разрезаю на десяток маленьких кусочков, чтоб побольше протянуть удовольствие, круто макая в соль и первые 2–3 чашки пью не сладкими, а потом уже еще штуки 2 с конфеткой, пить я стал много. Потом вновь ложусь в кровать и лежу, мечтаю о прежней жизни. Часов в 11–12 встаю, до 1.2ч. болтаюсь. В 2ч. согреют чайку, бывает выкроится кусочек хлеба грамм с 75–ть.

Опять маячу до часов 4–х, ничего не делаю, читать и то не могу. Часа в 4–ре затопляем печку, сидишь у огонька и греешься, тоже удовольствие, там подходит и 5.6ч. Приползает с работы отец, садимся обедать, по 2 тарелки воды и кусочку хлеба, причем суп абсолютно пустой правда, мясной, но круп не получишь. Встаю из–за стола — живот полный, а сытости никакой, разве только согреешься. Так в темноте и сидим, до 8, а там спать.

Свет замучил, жечь совсем нечего, какое–то машинное масло догорает по слезке. Керосин сейчас ценится на вес золота и вообще на рынке страшная менка, спекуляция и черт знает что, жуткий обмен, в котором фигурируют главным образом хлеб, дуранда, папиросы, керосин, разное горючее. Пример цен: папиросы — 10р., свечка — 20р., хлеб — 500р. за кг. Вот времена! Пишу все это для того, чтоб можно было вспомянуть, когда переживем все это. Если только переживем. Между прочим отец достал сегодня 3кг. дуранды, — счастье, сварили лепешек и положили в суп, маленько поддержимся.

А на фронтах положение великолепное, немец повсюду отступает, неся страшные потери, Ленинградская блокада трещит по швам, в ближайшее время нам обязательно должны подкинуть еды, дорога освобождена.

Сегодня Надежда достала на всех по пол литру вина, которое каждому полагается на новый год. Мы с отцом к обеду и рванули с горя литр на двоих. Я страшно запьянел, не мог стоять на ногах, еле добрел до кровати и свалился. Ко сну немножко пронесло.

28\12\1941

Вчера вечером, когда мы уже легли, пришла тетя Маня — умер крестный, еще одна жертва истощения. Сколько мрет народу — ужас и все больше мужчины. А с похоронами теперь целая история, могилы не вырыть, гробов не достать, на кладбище везти не на чем. Многих просто на санках без гроба везут куда–то на Пряжку и хоронят в братских могилах. Да это не жизнь, я уж ни на что не надеюсь, а хорошие сводки с фронта не радуют, они не кормят.

29\12\1941

Целый день лежу в кровати голодный, все мечтаю о еде. Еле двигаюсь по квартире, а на днях надо идти на завод за карточками, как подумаю о том, что идти пешком на завод, по морозу, так волоса поднимаются на голове.

30\12\1941

Лежу, набираю сил на завтрашнее путешествие на завод. На улице очень холодно. Все сейчас живут только Новым годом, все ждут прибавки, но я уж ни на что не надеюсь, лежу в полнейшей апатии.

31\12\1941

На улице мороз свыше –20°. Страшно было выходить, ноги отказывают, но положение безвыходное, карточки — жизнь. Туда шел кое–как, еще не так замерз, но благодаря безвыходному положению — добрел. В цеху делается что–то невероятное. Току нет, свету нет, все стоит и страшный холод. Я пошел сразу отогревать руки и ноги в точилку. Немножко отогревшись, пошел в конторку, там все как цыгане сидят у буржуйки мастера, смена рабочих, которых по–прежнему заставляют каждый день зачем–то ползать в цех и наконец — сам нач. участка — Маслов.

В конторке узнал две сногсшибательные вести, — умер Володя Платонов мой сосед по станку, который проработал на одном месте более 20 лет, а вторая новость совсем сногсшибательная, вчера умер Сашка Кукин, другой сосед по станку. Но поразительно то, что он был значительно крепче других, не болел, работал до последнего дня и умер на лестнице у своей квартиры. Все это страшно повлияло на меня, старых рабочих никого не остается, все мрут как мухи. Пока ждал карточек я очень продрог и когда вышел на улицу уже был замерзшим.

Вот тут–то и начались мои мучения. Ноги у меня абсолютно не гнулись, закоченели и я весь застыл. А если остановишься — упадешь и замерзнешь, а силы на исходе. Клянусь, этот путь был борьбой за существование и я уж не надеялся дойти. Шел не помню кА — качался, замерзшие руки не мог уже вынуть из кармана. Еще бы 10мин.

Такой ходьбы и я был бы готов, потому что сердце тоже не билось. Как ввалился в квартиру, свалился на стул и не мог ни снять сапог, ни вынуть рук из карманов, даже говорить. Только и было сил, что поплакать с матерью. Меня еле отогрели стаканом бульона, пузырем и печкой я кое–как пришел в себя. Теперь скорее умру или поднимусь на ноги, а на завод не пойду, это явный гроб.

Новый год встретили в кроватях, с пустыми желудками, в темноте, только разве в тепле — единственном благе, который у нас пока остался. Памятным останется мне новогодний денек 1941г., но надежды у меня очень и очень мало, отчаялись все. Между прочим, что нас перестало тревожить это тревоги, за этот месяц было всего 3 тревоги, причем 2 последние совершенно безвредные, без стрельбы, с дальнобойных стал бить тоже немного пореже, но все–же постреливает.

1\1\1942

Все ждали Нового года, а вместе с ним и прибавки, но все напрасно, с продуктами дело дрянь, даже не получить своей нормы, декады кончились а многое не выкуплено, настроение у всех чертовское, все изголодались и обессилели, у меня лично надежды почти что никакой, переживем эту разруху и останемся живы будет большое чудо. От Шурки пришло письмо, он стоит где–то за Токсовом в казармах на погрузке дров, положение у него незавидное, кормят скверно и самое главное заедают морозы.

2\1\1942

Утром побрел в поликлинику. Ослабел еще больше, еле добрел до Майорова. В лечебнице свету нет, холодно, врачу дадена норма свечки, при которой он всех принять не может, просто продлили мне бюллетень без перевязки до 5–го и я поволокся домой.

3\1\1942

Мучительно тянутся дни. Сидеть без света, воды, целый день с пустым желудком — ужасно. Радио тоже еле говорит, мы только и спасаемся, что у нас тепло, а то совсем гроб. Жалко тетю Маню, она бьется с похоронами крестного, а дело продвигается туго, ей приходится бродить пешком по морозу на завод на Выборгскую сторону. У нас в семье все обессилели, мать, отец, я, тетя Сюта, лишь Надежда держится и снабжает нас продуктами, на Геньку смотреть тяжело, но мы ему еще кое–что урываем и он не так страдает.

Слабее всех пожалуй я. Мне каждое лишнее движение по комнате мученье, ничего не могу делать, и рад бы, да силы вышли все. Все больше укрепляется вера в том, если не подкинут вскоре шамовки, свалимся и не встанем, — это не нытье, а вынужденное признание, когда я был сыт, я работал по 13–18ч. без выходных и чувствовал себя замечательно, а сейчас раз уж довели до такого состояния я невиновен.

А что делается в Ленинграде — страх. Топлива нет, учреждения, заводы, трамваи — стоят. Вообщем, нигде нету ни тока, ни света. Люди изнервничались, изголодались и мрут как собаки в буквальном смысле слова. На улицах трупы не подбираются целыми днями. Покойник сейчас обыденная вещь. Смерть никого не удивляет, каждый день узнаешь о смерти знакомых, но встречаешь это с какой–то апатией, потому что сам можешь загнуться каждую минуту. Отец и все другие пережившие разруху и голод 18–20гг. говорят, что то время по сравнению с нынешним — малина. Вот когда до нас дошла война я узнал жизнь и что значит хлеб насущный.

4\1\1942

Тошно писать каждый день об одном и том же, но душа так наболела и хочется с кем–нибудь поделиться, что поневоле пишешь, хоть и тошно браться за перо. К тому же пишу в темноте, достукались до ручки, нечего жечь и даже дошли до того, что нет совершенно спичек, а новых не дают. Немножко есть свет когда на рынке достанешь за 20–25р. свечку или какого–нибудь жидкого на коптилку. Вчера из–за темноты легли спать в 7ч.в., так что за день изломаешь в кровати все бока.

Замирает, гаснет жизнь Ленинграда. Отошли времена, когда круглые сутки были бомбежки и стрельба. Сейчас все затихло, тревог нет, стреляют редко, но голодная смерть медленно и верно подбирается к горлу, а так хочется дожить до сытой жизни. Я как вспомню прошедшие времена, просто не верю, что они существовали, все прошло как сон, а война хотя длится полгода, но кажется, что мучаешься так десятки лет.

Первые дни войны еще была малина и я бы согласился так жить, но существовать так, как существуем мы последние 2–3мес. Невозможно, никакие силы не выдерживают этого кошмара и я только и думаю, переживем ли мы все это или нет. Хоть бы маленькая поддержка и то бы воодушевила бы каждого, а то на фронтах положение все лучше и лучше, немец повсюду отступает, а мы издыхаем от голода.

Было бы не обидно если бы голодали все, а то где–то рядом люди едят досыта, а Ленинград такой город обречен на голодную смерть, вот это обиднее всего. Надолго ли у нас хватит еще сил и терпенья? Не знаю. В крайнем случае, если уж я не могу никуда выйти из дому из–за неимения сил, то тянуть не с чего. Счастье мое, что меня поддерживает семья и я хоть обессилел, а все ж пока существую, жил бы один я безусловно бы давно издох, это факт.

Дни тянутся мучительно, особенно от безделья, был бы свет и то бы что–нибудь поделал, а так сидишь и смотришь целый день в потолок, просто ужас, на улицу бы рад выйти пройтись, время есть, сил нет. Вот какое положение, выход из которого неизвестно где. Мы лишены сейчас буквально всего. За последнее время пересдает идти вода которая очевидно замерзла и еле–еле говорит радио. Вообщем полнейшая разруха. Кругом развал и безобразие.

Коснись наладится с продовольствием и кончится война, что очень далеко, то сколько надо времени все восстанавливать и приводить в порядок, подумаешь — жуть. Ведь все разбито, переломано, взорвано, особенно в оккупированных районах. Да поистине не было в мире такой войны и кто переживет ее, не забудет на всю свою жизнь, я лично вспомяну частенько.

Раз тема оказалась интересной, то продолжу до упора.